Любимый мужчина принес из магазина: сок "Caprice", яйца "Счастливая курица", бананы "Prima Donna". Вообще-то, он - молчун, и надо понимать, как сложно ему выражать свои чувства.
И хотя набор, конечно, случайный, это лишь добавляет ему лиричности.

Полунин в передаче Арканова по каналу «Культура». Арканов вопросы задавать не умеет, чего стоит словцо «корреспондирует», а тут напротив – Полунин. Арканов спрашивает:
- Думали ли Вы, представляли ли, какой грандиозный мировой успех Вас ожидает?
- Конечно, насчет мирового, я ничего себе такого не представлял. Хотелось, чтобы на клоунаду посмотрели, как на серьезный вдумчивый жанр, хотелось показать, что клоунада – это не только развлечение, ха-ха-ха и всё.… И конечно, сейчас очень приятно, что в Нью-Йорке и во всем остальном мире понимают эти идеи.
Полунин был во всем красном: красный пуловер, красные штаны, красные носки, только ботинки – черные, но их под столом не видно.Он все время робко так улыбается, улыбка, будто бабочка порхает на его губах. Перед выступлением он подрисовывает себе гримом в углах рта вниз две скорбные полосочки.
Арканов:
- Жванецкий как-то раз мне говорит, показывая на Вас за кулисами, смотри, он все время читает. …
- Когда я читаю, - спохватывается Полунин , - я подчеркиваю интересные мне места, чтобы потом их перечитывать. Однажды один эстрадный артист, не буду называть его имени, пока я был на сцене, подчеркнул мне все строчки в оставленной за кулисами книге. Открываю – все строчки подчеркнуты. Вот так решил надо мной подшутить.

Мы приехали в Коктебель ранним утром, часов в пять. Площадь перед домом Волошина была усыпана пластиковыми стаканами, бутылками, пустыми пачками из-под сигарет. В нескольких кафе одновременно грохотала музыка. Мы подошли к морю и намочили ноги. Потом решили поесть, но все везде было съедено, решили попить, все везде было выпито. Тогда мы сели у края воды и стали смотреть, как поднимается солнце.
Воздух постепенно теплел. Я включила видеокамеру и видела сквозь ее глаз, как розовеют холодные пепельные облака и как рассеивается над водой туманная дымка. Рядом с нами заворочалось на лежаке молодое тело, укрытое с головой легким байковым одеялом. Я повела камеру вправо, и в объектив попали: фрагмент серого галечного пляжа с пластиковыми стульями, подвыпившая компания с бутылкой шампанского, одинокий мужчина в темном костюме. В правой руке он держал красную розу на длинном стебле. Чуть поодаль сидела миловидная женщина с вьющимися волосами. Тоже одна. Мужчина и женщина сохраняли одинаково напружиненное положение тел: чуть подавшись вперед. Оба сидели на краешках лежаков, неудобно выгнув спины, и, казалось, не моргая, смотрели на горизонт, туда, откуда должно было выглянуть солнце. И как только оно мигнуло над морем раскаленным глазом, мужчина встал, кинул розу на гладкую поверхность лежака и медленно побрел с пляжа. Женщина лениво шевельнулась, запахнула потуже легкую кофту и скрестила под грудью руки. А солнце теперь уже практически на глазах выкатывалось из-за горизонта, доброе, горячее. День обещал быть жарким.

Бабушка рассказывала, как я отвыкла от пустышки. Как-то раз выползла через калитку к бревнам у соседского забора. Пустышка упала в щель между слегами, тонкими обтёсанными жердями, которые сосед дядя Гриша приготовил для ремонта. Я плакала. Бабушка шептала мне на ухо, что соску утащил в нору «лесной инякуй» и что, если я не перестану плакать, он услышит и придёт. Как было не понять, что "лесной инякуй" - это страшный безжалостный зверь, похожий на то неизвестное, неожиданно зашуршавшее, которое скрылось подвижным ростком под сучьями. Я собралась было ухватить его за хвост, да не успела. Потом оказалось:это была гадюка. Дядя Гриша убил её потом у себя в огороде и принёс, мертвую, на палке:
- Надо бревна разобрать, - дядя Гриша размахнулся тогда и забросил мертвое змеиное тело далеко в сад.

В Москве расплавленный асфальт. Ноги в нем вязнут, липнут.Доктор строго не рекомендовал мне курить, я не курю, и мне пока не хочется. У меня болит горло. Я могу говорить, но я молчу, даже когда произношу содержательные фразы. На самом деле, я молчу. Москва легла на меня тенью Кремлевских башен. Я во мраке. И мне кажется, я слепа и глуха. Поэтому я ещё шире распахиваю глаза и прислушиваюсь, прислушиваюсь: нет ли опасности в этой пустой темноте? А стрелки бегут по кругу, и никто не убивает дракона.

УЛЫБАЮЩИЙСЯ ПРИГОВ

Сорок дней от смерти Пригова. Вечер памяти в «Билингве» в Кривоколенном переулке. Воздух душный, влажный, теплый, как в субтропиках. В клубе – полный зал. На сцене пианист исполняет музыкальное произведение. Похоже, своего сочинения. Справа – портрет улыбающегося Пригова. Из-за бара звукорежиссер светит на него круглым снопом света. Слева от сцены – скромно накрытый стол. За столом – неподвижные «близкие люди». Равнение на сцену. С краю стола - две женщины, сложив аккуратно ноги, - одна обмахивается маленьким китайским веером, - увлеченно говорят, одна – в ухо другой. Остальной зал скупо шевелится, цыбарит, лениво пьет пиво.
Я никогда не видела близких людей Пригова. И самого Пригова, кажется, не видела. Или вспомнить лысого худого человека с обтянутым тонкой кожей ровным черепом? С широким выпуклым ртом, казалось, даже зубы у него разъезжаются вслед улыбке. Повторяю, я Пригова не видела. Я пишу о человеке, с которым сталкивалась то в «ОГИ», то в «Китайском летчике», то в каком-нибудь литературном собрании. И казался он мне обособленным, как республика в чужом государстве. А теперь поняла, это Пригов. Вот он на фотографии, на видео. Ползет по стене в вагоне метро, записывает что-то в «ноутбуке» на фоне греческих колонн.
Также я не знала никого из тех, кто был в зале. Ну, может быть, нескольких, но они постарели, изменились, нашли другие прически, стали неузнаваемы, и сами перестали меня узнавать. Были: буржуазная Конеген, усатый Бильжо, седые с лысинами – полные и худощавые, двое-трое седых лохматых, четверо бородатых седых. Одну треть зала составляли женщины около литературного мира: с тонкими червлеными бровями, с открытыми лицами в крупных блестящих серьгах, коротко стриженные завитые блондинки в легких пиджаках, была поэтесса в старой джинсовой бейсболке, с сумкой-тележкой. Остальные – завсегдатаи «Билингвы», лояльные потребители пива: думающая молодежь, действующие литераторы, редакторы, возможно, переводчики, а были и те, кто, вообще, не знал, как здесь оказался.
Я находилась в зале минут пятнадцать. Слушала группу «НТО Рецепт». Они исполняли песни на стихи Пригова. Музыканты играли хорошо, не отвратительно. Здесь пора, возможно, перейти к глубокомысленным выводам, но выводы делать не из чего.
Пригова считают классиком русского концептуализма. Не знаю, что сказать? Что это за литературное течение – концептуализм? Пойти, посмотреть, изучить! Если уж начали обзываться, Пригова можно назвать запоздавшим ОБЭРИУтом. Или вот Саша Черный любимый у него был поэт?
Пригов – индивидуалист, интеллектуал. Он шалил. Мог себе позволить, потому как тонко чувствовал интонацию речи, как письменной, так и устной, но стихотворной – особенно. Шалости приводили к легким откровениям.

Стройный юноша тихо идет
Его девушки окружили
Одна за руки нежно берет
Да и вовсе его закружили

Хочешь, хочешь, приятное сделаем?
Но вдруг раны открылись на Нём
И в их лица прекрасные белые
Кровь потоками словно огнем
Хлынула

Перфекционисты, обычно, нытики. Они ничего не делают, а только следят за чужими ошибками и боятся своих. Пригов, видно, ошибок не боялся, а даже заворачивал их в скомороший юродивый ритм. Так он увлекал своей игрой. Эта игра всем была интересна.
Стихотворные опыты Пригова называли: поэтическим философским стебом, поэтическими текстами. Одна поэтесса, посетившая его выставку в Кельне, обмолвилась, что стихи и рисунки он «изобрёл». Скромный Пригов отвечает на это:

«Да в своей деятельности я вообще мало чего изобрёл. А зачем? Всё известно. Просто немногие понимают это. Или делают вид. Практически, я ничего не изобрёл. Просто интенсифицировал и акцентировал чужие приёмы. А что, зазорно? Нет».

Кстати, восторженные ожидания поэтессы перед выставкой не оправдались. Соприкосновения с русским современным искусством не получилось. В момент острой ностальгии поэтесса увидела рисунки «неразвивающегося» Пригова, в контексте современной русской культуры себя не осознающего. «Придут немцы, посмотрят на рисунки Пригова и скажут: «Ну и говно же эта ваша современная русская культура»». И тут мы с мудрым прищуром ответим им, что время покажет.
В этом году в издательстве «ОГИ» вышла последняя прижизненная книга Пригова «Разнообразие всего». Публицистика и поэзия. Стиль публицистики и текстов – сплав языка Гоголя с советской канцелярщиной и иронией Зощенко Плюс немного Хармса.

«Обмотанный бессмысленными и унижающими человеческое достоинство зимними шмотками, прибыл я в самой середине зимы из родимой Москвы в благостный и величавый город Рим, где по тому времени было +17. И почти заплакал я, почти возмутился этой их наглостью иметь в середине зимы нашу раннелетнюю погоду и температуру».

«…В той же Японии, к примеру, для людей культурно-ориентированных и осведомлённых, скажем, в мировом изобразительном искусстве и его табели о ранках, всё-таки имя Малевича вполне уже включено в незыблемый список несомненных классиков и даже поп-фигур. В России же до сих пор ведутся ожесточённые споры по его поводу – художник ли он вообще, или просто проходимец? А, может, и вправду - проходимец. А? Или всё-таки художник? Кто разберёт».

«…Четвёртый человек умер уже очень давно, так что за постоянной работой и неотложными заботами это вообще как-то выпало из его памяти.

Пятый же человек всё знал заранее и, когда умер, нисколько тому не удивился, но спокойно продолжал начатое дело». …

Тут как раз хорошо видно, что русскому писателю, кроме русской литературы ничего не нужно.
Некоторые тексты, правда, путанные и громоздкие. Над статьёй «Что бы я пожелал узнать о русской поэзии, будь я японским студентом…» я заснула четыре раза. Настырно дочитала до конца. Мало, что поняла. Пыталась вникать – нудно. Сделала вывод: возможно, это гениально, но попытки проникновения в логику сентенций прекратила.
Чтобы объясниться, термины Пригову не нужны, он просто множит синонимический ряд. Катастрофически усложняет понятийность. В итоге текст воспринимается, как пародия, не лишенная самостоятельной смысловой нагрузки. Самого языка достаточно.

«…разговор языка с языком на языке языка».

Еще и шутит при этом, хулиганит.
Смотрю на даты жизни – 1940-2007. Пригов мне в отцы годится, а я воспринимаю его, как приятеля из соседнего подъезда, к которому можно прийти за советом. Случайно ли соответствовал он изменяющемуся времени, сам при этом не меняясь? И не размениваясь. Оставался, стало быть, честным. Хоть и заговаривался, конечно. Вот пример, пусть вырванный из контекста, но только уж чересчур физиологичный:

«Бегунья опрастит свой желудок, очистит кишки, сдоит из груди подкисшее молоко, сольёт все свои жидкости на землю, освободит душу и…- и лети! лети, бегунья!»

Слушать Пригова было жутковато. Особенно про Христа. Чем же, я думала, он закончит свой опыт? Хотя, повторяю, кажется, я никогда не слышала, как он читает. И вот, думаю, что слышала, как он мягко и тускло произносил строфы, невыразительно опуская интонацию в финале. А знакомая поэтесса считает, что читал он увлекательно. Слышала его на квартирнике, в коммуналке.
И зачем я взялась писать о Пригове, ничего о нем не зная? Сказано же, пишите про то, что знаете. Может быть, этот текст – запоздалая попытка познакомиться с «соседом»? Возможно, он не умер. На него это похоже, правда?

Все здравствуйте, кто меня помнит! Возвернулась к литературтренажёру, а то уже отвыкла по клавишам тренькать на правильном литературном языке. Вот, что обнаружилось и волнует не в последнюю очередь: а будут ли ещё в Москве концерты Аукцыона с участием Марка Рибо? 22.06 и 23.06, например. Где они вообще будут? И то что было и кем-то снято очень хочется посмотреть. Пожалуйста, пожалуйста... Спасибо.

Давненько не брали мы в руки шашек... А планов-то было!? Громадьё громадьей. И вот жизнь поворачивает лицом к самому себе и что становится видно? Никаких особых примет.

Устраивалась на работу. Через знакомых. Это было так. Я разговаривала с начальницей отдела продаж, со мной беседовал директор по персоналу, а потом мне целую неделю снились кошмары. Приблизительно один и тот же сон: будто я иду по улице и вдруг теряю платье, и нигде не могу себе ничего купить, чтобы одеться, все ткани в магазинах прозрачные. Сейчас всё прекратилось, и я видела сон, в котором мне было хорошо, но содержания не помню.
У директора по персоналу, который пытался выявить во мне неоспоримые качества зомби-менеджера по активным продажам, был глухой сиплый голос. Но не как у дяди Миши (или Яши?) с Юшута, что спас от удара молнией человека, нес его на себе несколько километров. У этого директора голос был грубый. Даже своей позой в кресле он пытался мне нахамить. Бывают такие люди, с круглыми пустыми глазами, будто бы они от рождения стараются, чтобы в них ничего не отразилось. Никакая эмоция или свеженькое движение души. Думаю, благодаря этому качеству, они достигают большого карьерного роста, но в конце жизни или сильно болеют, или постоянно орут на близких, потому что всем недовольны. Вообще, он не показался мне умным. Умному человеку я готова всё простить, потому что с ним приятно беседовать (от количества прочитанных книг это, конечно, не зависит, но всё таки.… Говорят, человек, одолевший «Войну и мир» от начала до конца, меняется. Я ещё не читала. Так что, есть шанс измениться).
Вечером, после этого «выхода в народ», я прилегла на диванчик и раскрыла свой любимый учебник «Философия». Стала читать статью «Человек в мире культуры» и пришла в ужас: там, куда я выходила, всё это не важно, а для меня – самое главное. И для пустоглазого, и для Этери вся чтимая мною философия ничего не значит, а я этим давно живу и не могу бесстрастно протерпеть ни ложь, ни фальшь, ни заносчивость, ни грубость, ни высокомерие. Люди слишком слабо представляют, чем за это приходится платить. И меня скукоживает от их упрямства, и я не могу представить, до какой степени можно сжиматься, трамбовать свою душу. Прессуя её до пределов антиматерии черных дыр, рискуешь дождаться гигантского взрыва или втянуть в свои темные спирали что-попало, без разбора, не в силах остановить инерцию. Меня ввел в депрессивный ступор тот факт, что уже после короткого общения с этими «обычными» людьми, фразы книги, которую мне периодически нравилось читать, стали терять свой прежний смысл. От них осталась только форма, которую можно было отбросить, как мятую скорлупу. Связь между предложениями рассыпалась, потому что я уже не верила, что «Моцарт не вымучивал, не выдумывал музыку, а она сама жила, «прорастала», в нем во всем богатстве звуков, гармоний и мелодий». Моцарт переставал для меня существовать когда-либо вообще. И конечно уже не имело совершенно никакого значения, что «Пушкин купался в стихии языка, чувствуя тончайшие нюансы слов, рифм и размеров, что «целостная культура говорила через поэта». Вместо фраз в уме оставался вакуум. А между тем, я читала это и раньше, и фразы не казались мне бесполезными и бестолковыми. Я пыталась вернуться к ним, как раскаявшийся любовник, изменивший своим клятвам.
Покой – вот главное достояние внутреннего мира человека. Когда моя мама начинала вредничать и втягивать в своё нервное напряжение окружающих, моя бабушка требовала: «Маша, дай мне покой!» Ей было больше восьмидесяти, и она зимами жила у нас, а не в деревне. Большую часть времени сидела на кровати, подперев перевязанную платками голову кулаком, и неподвижно смотрела перед собой, но как будто внутрь себя, словно там разворачивались в новом свете все события её большой жизни. Иногда она выпрямлялась и начинала рассказывать истории, свесив руки с колен, как ветки дерева. Бабушка учила меня прясть шерсть. Но я так и не научилась делать своими молодыми быстрыми руками то, что она умела выполнять жесткими и старыми. А ещё в деревне она гнала самогон. Хорошо помню запах теплого самогона и весь самогонный аппарат, состоящий из ржавой трубы, дырявого корыта и гигантских размеров старого чугунка, который она обмазывала хлебным мякишем на стыке с трубой.

Помню, прочла в каком-то предисловии (кажется, к «Котловану»), что литература – это искусство, которое само себя похоронит. Тогда возникло желание броситься оживлять литературу. Реанимировать её как низложенную королеву, вернуть на трон с проститутской панели. А она всё рассказывает и рассказывает о себе сама, и как кочка торчит но ровной дороге мирового экономического прогресса.

Покой – вот главное достояние внутреннего мира человека. Когда моя мама начинала вредничать и втягивать в своё нервное напряжение окружающих,бабушка требовала: «Маша, дай мне покой!» Ей было больше восьмидесяти, и она зимами жила у нас, а не в деревне. Большую часть времени сидела на кровати, подперев перевязанную платками голову кулаком, и неподвижно смотрела перед собой, но как будто внутрь себя, словно там разворачивались в новом свете все события её большой жизни. Иногда она выпрямлялась и начинала рассказывать истории, свесив руки с колен, как ветки дерева. Бабушка учила меня прясть шерсть. Но я так и не научилась делать своими молодыми быстрыми руками то, что она умела выполнять жесткими и старыми. А ещё в деревне она гнала самогон. Хорошо помню запах теплого самогона и весь самогонный аппарат, состоящий из ржавой трубы, дырявого корыта и гигантских размеров старого чугунка, который она обмазывала хлебным мякишем на стыке с трубой.....

У меня нет никакого отношения к жизни. А если есть, то я не знаю, какое оно. Я делаю над собой усилие, чтобы понять. Не могу найти смелость, чтобы идти по Прямому Пути. Будто бы я всё время у обочины и никак не решу простейшую головоломку, а без этого не двинусь с места. Маски радости, удивления.… А я хочу сад, сумерки, одиночество. Душно.Теплый летний вечер в городе. Землю закатали в асфальт. Ей нечем дышать. Город не сохнет и не трескается, только твердеет, и дворники ошкуривают его жесткими метлами. Ночью он сияет и горит. Звезда тоже мне.
Кто мне скажет: поди в парк? Прогуляйся, скажет. Пусть даже и дальше пошлет. Чего жалеть такого нытика? И я пойду. В парке хорошо. Свежо. Разрезаешь таблом ленту шоссе и сразу чувствуешь, как убога жизнь в бетонной коробке вдали от зеленого мира.

Марик Гасунс не понимает живопись, а эротику, говорит, вообще, ненавижу. Стоим вчера в коридорчике Еврейского центра, где мы занимаемся семинаром, Москвина подарила Марику шапку самого древнего на Земле университета, который находится в Испании. Шапка Марику очень пошла. Ушанку из сурка, которая до этого громоздилась на его голове, надели на Женьку, у нее в тот день украли роскошный берет. И так она шла до метро.
Студенческую шапку надевали на Марика торжественно. Он встал на одно колено, Марина плотно надвинула головной убор ему на уши. Он встал, поклонился, заулыбался. Девочки дружно закричали:
- Как идет, как идет!
- Спасибо, спасибо, - раскланивался Марик.
И тут Марик тихо говорит, прямо как гром среди ясного неба:
- Я эротику ненавижу.
- А я как ее ненавижу, - вторит Москвина далекими раскатами. Она права, Марику лучше не перечить. Но я возразила:
- Очень странно слышать это от вас, которые любят все подряд без разбору.
Просто удивительно было, что Москвина может такое сказать: ненавижу!
Идем по Комсомольскому проспекту. Марина объясняет Женьке про наблюдателя и наблюдающего, т.е. учит наблюдать за тем, кто наблюдает наблюдающего. А меня все мучает вопрос: «Почему Москвина ненавидит эротику?» И в первую подвернувшуюся паузу я не к месту вставляю:
- А почему Вы эротику ненавидите?
- Ну, как я могу ее ненавидеть, Ленка, если я питаю горячую страсть к черному блюзу? Там же один сплошной секс.
Можно ли, скажите мне, сделать тут какие-нибудь логические выводы?

...пишут те, кому есть, что сказать. Мне говорить совершенно нечего, однако я говорю и вот, даже пишу. Болтливость?

...............
Колодец у нас в деревне был глубокий. Ведро сверкнет внизу, как дырка от баранки. Пока цепь до конца выкрутишь, ладони покраснеют. А Тютик подкатит на велике, схватится за ручку и держит, не дает крутить, и я не отпускаю, а то как ведро опять вниз плюхнется, крути его потом. Тютик ручку держит, а сам педальками - верть-верть на месте. Руки большие, сухие, как сучья. Лицо круглое, уши торчат петельками, телом – худ, а на голове – еж, один сплошной колтун – не продерешь. Только брови мне у него нравились, ровные брови, золотистые. В глазах синева небесная мелькает под коровьими ресницами. Ручку держит, блестящую от долгого наката, верть-верть. Отпущу, думаю, канет ведро вниз.
- Приходи сегодня на бревна, чё не приходишь-то? – спрашивает Тютик, а сам будто приказывает.
- Отпусти ведро, приду.
- А если не придешь?
- Да приду, приду. Пусти ведро-то.
Один раз даже помог мне ведро выкрутить и до дома довез на велосипеде. В одной руке – ведро, а другой – рулит. Колодец от нас на другом конце улицы был. Далеко ходить. Но на бревна я не пришла. Не было у меня к нему доверия.
А один раз Тютик чуть не сбил меня своим велосипедом, я едва успела за дерево спрятаться. Въехал в дерево, погнул колесо восьмеркой, так и поплелся пешком, а рядом - велосипед, а мне сказал, чтоб я ему больше на глаза не попадалась.
- Ещё раз увижу, пришибу! – говорит.
Мне и вправду страшно было, Тютик был сильный. Взрослые смеялись надо мной.
- А ты как увидишь Тютика, бери палку потолще, и его прям по хребту отоварь.
Но я, как только Тютика замечала, сразу на другую сторону улицы переходила и где-нибудь в кустах пряталась, и ни одной, ни даже какой-нибудь тоненькой сучковатой палки мне на пути не попадалось. Не ходить же по улице всё время с толстой палкой, как бабушка.
.................

Френды, разместите пожалуйста эти баннеры и текст в своих журналах. Вот отсюда:
http://skender.be/supportdenmark/
"30 сентября 2005 г. датская газета "Юлландс Постен" опубликовала 12 карикатур, изображающих пророка Мухаммеда. Мусульмане устроили волну протеста, два художника-карикатуриста вынуждены скрываться после угроз убийства в их адрес. Исламские организации потребовали извинений от датского правительства и устроили дипломатический скандал. Организация "Исламская конференция", Совет Европы и ООН призвали правительство Дании принять меры в отношении газеты. Однако, премьер-министр Дании Андерс Фог Расмуссен, защищая свободу слова и печати, заявил, что любые меры могут быть приняты только по решению суда, а не правительства.
Тем временем фанатики в исламских странах жгли датские флаги и убирали с прилавков датские товары. Ряд исламских стран закрыли свои посольства в Дании, а в секторе Газа вооруженными людьми был атаковали офис Евросоюза.Сейчас Дании нужна наша поддержка. Выразите её, разместив один из наших баннеров на своём сайте или в блоге."

Мы мало что можем сделать. Но это будет реальная поддержка тем людям и изданиям, которые оказались на передней линии фронта, против оголтелого исламофашизма, атакующего Европу и весь свободный мир. Этим журналистам и художникам угрожают смертью, а газетам терактами. Чем шире разойдется ссылка, тем меньше опасность для них.


А Я ДУМАЮ, почему бы им на Мадонну Марию кариткатур не нарисовать для равновесия? Моххамед - печать пророков. Это последний пророк, после Моисея, Иоанна Крестителя, Иисуса Христа (о котором в Коране говорится, как об Исе), а Мария - Мариам. Мусульмане в большинстве своем с уважением относятся к другой вере. Неверные - это люди, которые не верят вообще.Но когда на основании деятельности нескольких экстремистских организациях строят мнение о всём исламе - это несправедливо. В Москве проходила как-то скандальная выставка "Осторожно, религия!". Группа "художников" испохабили иконы непристойными надписями и вывесили на всеобщее обозрение. У активистов христианских общин этот факт также вызвал резкое неприятие, и выставка была разгромнена чуть не на сдедующий день, и волна возмущения в СМИ ещё долго не утихала. Художники слились в тихую. Сйчас не высовываются. И датские могли бы извиниться. Рисовали бы, в конце концов, карикатуры на своих пророков, не проявляя неуважения к иной религии.

От состояния дикого абсурда и беспричинной взбешенности до полного угасания эмоций, где даже апатия - зеленый шумящий оазис в пустыне - мираж, я дохожу за внутренние отрезки, которые со временем ничего общего не имеют. Будто одна половина сердца болит, а вторая здорова.

У Элиаса Каннети заметки на полях:"Важно побеседовать с идиотами. Только с настоящими идиотами, а не с возведенными в этот ранг тобою."

ДЖУЛЬЕТТА

Джульетта лежит на зеленом лугу
среди муравьев и стрекоз
на бронзовой коже на нежной траве
серебро ее светлых волос
тонкие пальцы впились в цветы
и цветы поменяли свой цвет
расколот как сердце на камне горит
пластмассовый красный браслет

судья, если люди поймают его
ты по книгам его не суди
закрой свои книги - ты в них не найдешь
ни одной подходящей статьи
отпусти его с миром и плюнь ему вслед
пусть он с этим проклятьем пойдет
пусть никто никогда не полюбит его
но пусть он никогда не умрет

ни одна беда не минует его
но пусть он никогда не умрет

Джульетта лежит на зеленом лугу
среди муравьев и стрекоз
муравьи соберут ее чистую кровь
а стрекозы нектар ее слез

Илья Кормильцев "Никто из ниоткуда", М., 2006, "Открытый мир".

kaisla7 12th January, 2006. 12:43 pm. Про оптимистов и пессимистов (посвящается Ленке Степановой)

Больше всего эта разница заметна в очереди в поликлинике:
- Примут, примут, они быстро принимают, сейчас все пройдут!
- Да как же, примут... Тут еще человек сто (отсилы двадцать пять - Е.Т.). Пойду я отсюда...
После этой бабки еще человек десять заняли. Оптимистов.
Дедулька пришел, весе-е-лый! До конца приема - 10 минут и 20 человек, все психуют, он не психует. Лампочка загорается заходить, а внутрь не пускают, он:
- Это они меня звали. Вас не пустили, а я б зашел - меня б пустили!
А потом прочитал на двери "строго натощак":
- Как это "натощак"? А я позавтракал! Хорошо так позавтракал, студень с горчичкой...
Голодная очередь пускает слюни:
- Ну дед, кровь будет - во!
Ушел довольный, без всяких анализов, попрощался со всеми:
- Завтра увидимся. Здесь же, в пять утра!

Перлы оттуда же:
Бабуля:
- Я за молодым человеком, здесь был молодой человек...
Возникает дед с палочкой. Кто-то из очереди:
- Бабка, это твой молодой человек?

- Вы вообще немножко как, собираетесь нас принимать?
(попытка вежливого обращения с персоналом)

- А бабулька, которая передо мной - она сидела уже готовая...

- Я не из зада, я здесь с восьми часов сижу!
(без тени юмора)

- А эта женщина, которая перед вами - она ломанулась в первых рядах, не волнуйтесь за нее.